Провинциальные хроники

размещено в: Публикации | 1

В видземском поселке Буртниеки живут потомки камердинера Николая второго — латыша Алоиза Труупса, который был расстрелян в Ипатьевском доме вместе с царской семьей

Источник: Лариса Персикова, Ника Персикова

«Когда все вошли в нижнюю комнату… то оказалось, что комната очень маленькая. Юровский с Никулиным принесли три стула — последние троны приговоренной династии. На один из них, ближе к правой арке, на подушечку села царица, за ней стали три старшие дочери. Младшая Анастасия почему–то отошла к горничной… В середине комнаты поставили стул для наследника, правее сел на стул Николай Второй, за креслом Алексея стал доктор Боткин. Повар и лакей Трупп почтительно отошли к столбу арки к левому углу комнаты и стали у стенки…» — такими были последние минуты жизни царской семьи. Такими были последние минуты жизни латыша Алоиза ТРУУПСА…

Потомки царского камердинера живут сегодня в поселке Буртниеки под Валмиерой. Здесь каждая улица ведет к озеру. И почти у каждого дома стоит лодка — как в обычном поселке велосипед. У Анны ТРОПЫ в Буртниеках свой собственный маленький домик. Она бывшая учительница, у нее двое дочек и четыре внучки.

— Анна, а кем вам приходится Алоиз Труупс? — сразу спрашиваем мы.

— Он — брат моего деда. Алоиз добровольно вместо своего брата ушел на военную службу. Можно сказать — пожертвовал собой. Потому что он не был женат, а моему деду пришлось бы оставить семью… Алоиз служил в Петербурге, в каком–то лейб–гвардейском полку. Мы тогда были вместе с Россией. И там сама императрица Мария Феодоровна решила взять его ко двору. Я понимаю, почему она сделала такой выбор. Мой дедушка и его братья все были такого высокого роста, стройные, их не стыдно было показать, но главное — со стороны отца у нас все люди честные и верные, им можно было доверять. У нас в роду нет дипломатов, мы люди прямые, мы умеем честно работать и верим, что все должно быть справедливо. И Алоиз однажды пришел служить царской семье — и остался с ними до конца. Другие выкрутились, отказались, но, конечно, наш Тропс не был тем, кто откажется. Он шел до конца. И это для нашей семьи очень характерно.

Я читала много книг о последних днях царской семьи и тех, кто добровольно с ними остался. Потом, когда я была в Ленинграде и ходила по залам Зимнего дворца или Петергофа, мне хотелось дотронуться до царской посуды, потому что знала, что он за нее отвечал и тоже до нее дотрагивался. И еще я думала, что здесь, по этим залам он ходил…

— Анна, наверное, ваша семья после революции поменяла фамилию? Ведь фамилия Алоиза — Труупс, а ваша — Тропс? 

— Нет, мы всегда были Тропсами. Но почему–то в русских учебниках написано Трупп — мне кажется, это не случайно, это не опечатка, может быть, так сделали недоброжелатели специально, чтобы было понятнее, что с ними в подвале Ипатьевского дома произошло…

— Скажите, а после расстрела царской семьи, после смерти вашего родственника, ваша семья не почувствовала к себе особого внимания новых властей? Все–таки вы оказались замешаны в очень серьезную историю… 

— Нет, при советской власти никто не обижал нас из–за этого. По крайней мере, мы ничего не почувствовали. Наша семья жила бедно. Отец был крестьянин и портняжка. У нас был маленькая земелька — какие–то три, четыре гектара. Ведь раньше делили на всех братьев поровну, а детей в роду было много. Мы жили относительно бедно, мама шила, отец шил и вот так что–то зарабатывали. Но все–таки мы, пятеро детей, все выучились — и все стало в порядке. Я всю жизнь работала учительницей. Моя младшая сестра — медсестрой. Моя старшая сестра Элина — тоже учительница, была председателем сельсовета, а теперь она писательница. Мои сестры обе теперь писательницы…

Сын латышского крестьянина 

Последние слова нашей собеседницы оказались вовсе не преувеличением. Ее старшая сестра Элина (она носит фамилию КОЛЕСНИКОВА) — член Союза писателей Латвии. Она написала замечательную книгу о своем детстве.

— Не проходило дня, чтобы моя бабушка не вспоминала «нашего петроградца» — так она называла Алоиза, — рассказывает нам сегодня Элина. — По крайней мере так было в 30–е годы, когда я была маленькая. Здесь, в нашем округе, он как полубог был. Мы ведь довольно бедно жили. В поселке Калнагалс — на самой границе Латгалии и Видземе. Однажды в сентябре за одну ночь все строения в округе сгорели. И он своей малой родине оплатил все строительство, на его деньги возвели снова все эти дома. Он все это профинансировал сам.

Я помню, что у нас еще была посуда петроградская. Там были сахарницы, бабушка называла их «чайники», с красивыми синими розочками и позолоченными краями. Бабушка решила, что эта посуда никуда не годится. Она говорила: «Разве мужицкое это дело — сахар покупать? Таких денег у мужика нет». И для молока эта посуда не подходила: трудно мыть. И нам с братиком отдали эти сахарницы как игрушки. Мы с ними играли и в конце концов перебили все… Потом выложили кусочки как мозаику в песок — и любовались. А сейчас мне ужасно жаль, я думаю: какой бы это сейчас был шик, как бы я сейчас могла похвастаться, что у меня — царская посуда! Но отдали все глупым детям…

Я знаю, что Алоиз хотел купить братьям имение. Но у нас в роду мужчины со стороны отца были довольно непрактичные. Честные, трудолюбивые, но у них не было каких–то амбиций. Хлебушек поели — и все, больше ничего не надо. И они сказали: «Не надо нам никакого имения! У нас тогда не будет друзей вдали от родных мест, нам не с кем будет праздники праздновать». А потом началась Первая мировая война — и наш петроградец больше не приезжал. Братья моего отца часто вспоминали, попивая пиво, что Алоиз говорил: «Хотя ни одно место в мире мне не мило так, как наш Калнагалс, но что бы ни случилось, я никогда царскую семью не оставлю». Ведь у него никогда не было жены, детей, и он все свое сердце отдавал царской семье. И что удивительно: он говорил это именно в свой последний приезд в 1912 году. И потом они часто обсуждали эти слова и соглашались между собой, что он все–таки что–то предчувствовал.

Бабушка мне часто рассказывала, какие сладости он привозил, чтобы всех детей угостить, и как все дети бежали к нему, когда он приезжал. Мой дедушка со своим братом Петерисом тоже бывали у него в Петербурге — гостили. Однажды он дал им крупную сумму денег, и они решили купить сельскохозяйственную машину. Но по какой–то причине покупка не состоялась. И бабушка этот случай припоминала им до самой смерти. Она тогда собрала остатки денег и, несмотря на все требования, им не отдавала. Она была довольно властная, а дедушка был такой романтик и совсем непрактичный человек. Алоиз тоже писал из Петербурга, чтобы она эти деньги не держала в чулке, чтобы она учила на них сыновей. Но бабушка считала, что школы не нужны, надо только работать на земле — и человек будет накормлен и нигде не пропадет. А потом она эти деньги уже, как ненужные бумажки, сожгла.

До 1940 года в нашем доме еще хранились письма, фотографии. А когда вошла советская власть, бабушка все–все сожгла, и она в вечном страхе жила, что нас всех тут арестуют или убьют. Но не тронули никого… Последние два письма Алоиза были очень короткими. Одно было о том, что он едет с царской семьей в Тобольск. А потом вскоре пришло второе: «Выезжаем из Тобольска, куда — не знаем». И это все. Больше писем от него мы не получали…

— А как ваша семья узнала о смерти Алоиза? 

— В конце лета 1918 года дедушка выехал на мельницу в Баркаву и взял с собой моего дядю. Тот мне потом рассказывал, что хозяин Баркавасмуйжи подошел к моему деду и спросил: «Знаешь что–то про своего брата — петроградца?» Дед ответил, что ничего не знает, никаких новостей больше нет. Тогда этот господин сказал: «Я в одном французском журнале прочитал, что твой брат вместе с царем застрелен, что его больше нет». И дядя мне потом рассказывал, как они оба с дедом сидели на мешках с мукой и плакали…

Тайна фотографии РОМАНОВЫХ 

Не удивительно, что почти на полвека семья Тропсов затаилась.

— Мы были очень осторожны, — вспоминает Анна Тропа. — И в советское время разговоры о своей семье вели потише. Бабушка боялась, что мы в школе что–нибудь проболтаем. Но когда началась Атмода и о царской семье стали писать, мы тоже открылись.

— В 1989 году наш музей отправился в экспедицию в Буртниекскую волость, — рассказывает нам заведующая отделом истории Валмиерского музея Ингрида ЗИРИНЯ. — У нас районный музей, и мы каждый год ездили в какой–нибудь поселок. И вот на одном из хуторов нам дали фотографию царской семьи. На этом снимке они сидели у ворот, очень похожих на ворота имения Валмиермуйжа. А в 1913 году Лифляндская губерния очень торжественно отмечала 300–летие дома Романовых. И мы решили, что семья российского императора по дороге из Риги могла останавливаться в наших местах. Смущал только возраст царевича — мальчику на фотографии было пять или шесть лет. Похоже, что снимок был сделан примерно в 1910 году — и возможно, где–нибудь в Петергофе. Так эта версия и осталась под вопросом.

Но тогда музейщики задумались: а почему эта фотография хранилась в Буртниеках? Ведь известно, что за фотографию Николая Второго хозяин резекненского имения Лобваржи был арестован и расстрелян. Но он был все–таки сыном бывшего Витебского губернатора. А что заставило с таким риском хранить царскую фотографию семью простых латышских крестьян? И здесь выяснилось, что семья–то в Буртниеках совсем непростая. Что эти люди — потомки камердинера Николая Второго, латыша Алоиза Труупса, который был расстрелян в Ипатьевском доме вместе с царской семьей.

А через год в журнале «Звайгзне» появилась первая заметка о том, как сын латышского крестьянина разделил судьбу последнего русского царя…

Литургия верных 

Мог ли Алоиз Труупс избежать этой участи? Безусловно. Нашлось немало людей, отступившихся в тот момент от царя. Отсюда, наверное, и слова императора: «Кругом предательство, ложь и обман». Когда час расстрела царской семьи был уже назначен, встал вопрос: что делать со слугами? Мальчика–поваренка убийцы отпустили. А об остальных сказали так: «Часть ушла, а те, кто остался, заявили, что желают разделить участь монарха. Пусть разделяют…»

Матрос, который обычно на руках носил тяжело больного царевича, тоже покинул семью. Поэтому, когда РОМАНОВЫМ приказали спуститься в подвал Ипатьевского дома, царь НИКОЛАЙ ВТОРОЙ сам нес больного мальчика на руках.

Два момента смущали будущих убийц: это физическая сила самого царя и его верного камердинера Труупса. Оба были сильные, крепкие мужчины. Поэтому вопрос, кто в них будет стрелять, оговаривался отдельно. Сегодня уже известно, как металась по расстрельной комнате горничная императрицы Анна ДЕМИДОВА, закрываясь от пуль подушкой. Как докалывали штыками еще живых царевен, которые просили у Бога «нечеловеческих сил молиться кротко за врагов»…

Теперь на месте Ипатьевского дома в Екатеринбурге построен собор. Храм на Крови. Что не удивительно. Ведь в алтаре каждого храма лежат останки святых мучеников. Алоиз Труупс, или, как его называли в России, Алексей Егорович в 1981 году вместе со всеми жертвами екатеринбургского убийства был канонизирован Русской Православной Церковью За Рубежом. Его останки теперь покоятся в соборе Петропавловской крепости Петербурга — знаменитой царской усыпальницы.

А четыре года назад Генеральная прокуратура Российской Федерации приняла решение о реабилитации 52 приближенных царской семьи. В том числе — Алоиза Труупса…

По стопам русских царей 

В этом году в России 400–летие дома Романовых празднуют более чем скромно. В Латвии — вообще никак. А ведь наша страна на протяжении более 200 лет входила в состав Российской империи. И по этому поводу воздвигались памятники, писались почетные рапорты и даже жертвовались жизни…

Возвращаясь из Буртниеков, мы свернули на старую грунтовую дорогу, которая ведет к имению Валмиермуйжа. Поздним летним вечером эта дорога накрывается молочным туманом, который приходит сюда с низин Гауи. А днем каждая машина здесь окутывается облаком пыли, которое поднимается до самых вершин старых дубов. Справа они держатся мужественным строем. А с левой стороны уже сдались в борьбе с древностью. Ведь эти деревья посажены были здесь в честь приезда в Валмиермуйжу ЕКАТЕРИНЫ ВЕЛИКОЙ. А это произошло в 1764 году.

С тех пор в Валмиермуйжу приезжали охотиться многие Романовы. На берегу Гауи до сих пор сохранился обелиск из камня. На нем выбиты строки: «Его императорскому Высочеству, великому князю Владимиру Александровичу здесь понравилось охотиться 16 и 17 декабря 1882 года». Камень стоит, но он зарос травой. И надпись стерта временем до белизны.

На старых фотографиях в Валмиерском музее видно, как торжественно город отмечал 300–летие Дома Романовых. Старая ратуша украшена гирляндами из лавровых листьев — это императорская традиция времен Древнего Рима. Все внимание толпы направлено на две скульптуры — Михаила РОМАНОВА в шапке, отделанной соболем, и последнего императора Николая Второго в тяжелой короне, чем–то уже тогда напоминавшей терновый венец. В городе стоит 195–й Красноярский гвардейский полк, но в толпе мы видим не солдат, а простых латышских крестьянок в платочках.

Может быть, пришло время, чтобы больше людей узнали и о том, что сын латышского крестьянина за верность и мужество был причислен к лику святых. И мраморная плита с его именем находится в царской усыпальнице рядом с могилами ПЕТРА ПЕРВОГО, Екатерины Великой, АЛЕКСАНДРА ОСВОБОДИТЕЛЯ и других российских императоров и великих князей…

  1. Анастасия

    Добрый день! Как можно связаться с авторами публикации. Спасибо!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.